Утро начинается с твоего взгляда. Когда ты мешаешь спать, а просто пялишься, а мне в это время, в кои-то веки, не снятся кошмары, и я хочу выспаться. Когда ты пытаешься меня поцеловать, а я отбрыкиваюсь, потому что не почистила зубы. Я сумасшедшая, я знаю. Когда ты шлепаешь босыми ногами по ленолиому в кухню чтобы поставить чайник, ведь кофе я не пью, и кофейник нам до одного места. Когда ты что-то готовишь, такое, самое смешное, типа бутерброда, а я встаю и говорю, что это для меня не еда и требую яичницу. Когда вытаскиваю из холодильника лук, томаты и буженину, а ты в это время куришь. И я чувствую твой вгляд на моей целюлитной попе в смешных шортах, которые ровно на 15 минут стали моими. И ты наливаешь чай. Мне с лимоном, а тебе просто так. А потом мы читаем одну книгу. И пофигу, что ты ее уже прочитал. Ты следишь глазами за моими строчками. И мы дочитываем вместе.

Утро начинается с того, что ты рядом. А потом наступает день.

Каждый отъезд, не важно, мой или чужой, откликается глухим стуком. Увижу ли я снова их. Тех, с кем прошла свой фронт, свои бои, и свои победы делила одной бутылкой "Жигулевского". Тех, с кем стояла плечем к плечу и смотрела в даль уходящим кораблям несбывшихся надежд. Тех, кого любила. Да, именно любила, потому что сейчас это не возможно. Сколько времени должно пройти? Сколько ночей пролететь? Сколько дней сгореть? Что я должна отдать, чтобы иногда не помнить? Что сделать, чтобы в сердце вкололи жесткую анестезию, и я бы вдруг, на миг, на одно мгновение, на долю секунды, забыла, успокоилась. Чтобы мир на это время охватил меня, и я перестала жить теми воспоминаниями.
Память живет своей жизнью. Ей плевать, что мне просто нужен покой. Память каждое утро приносит мне старые забытые фотографии, такие пожелтевшие, местами порваные и склеенные чьей-то заботливой рукой, на которых есть озорная девченка,смеющаяся в Эрмитаже, которая видит будущее таким расплывчатым, но светлым и добрым, и еще верит в победы и добрых рыцарей. Она показывает мне слайды о том, как я бегала босиком под дождем, без зонта, сняв эту дурацкую шпильку, и, промокнув на сквозь, опаздывая на все на свете, прибегала на экзамен. А потом валялась с температурой, леча ее этим самым студенческим гарячим пивом с медом и закусывая противным аспирином. Она включает заезженную пластинку с голосами тех, кто звонил мне просто так, без всякого на то повода, и рассказывал о преключениях современности. Память включает сериал всех праздников, дней рождений, новых годов, с которых мы все, масссово бросали курить, пить и также массово начинали хорошо учится и работать. Нам хватало только суток на все эти обещания. Мы продолжали шалить, учится, лишь бы на "зачт.", работать на проценты, курить в неположеных местах и сидеть на Набережной с вином и откуда-то взявшимися стеклянными бокалами. Память заставляет, ненароком, увидеть что-то важное в простых событиях.
И теперь становится страшно. Страшно начинать все заново. Страшно снова любить. Страшно... Дикий страх питает память. Он сковывает движения, заставляет быть циничной, и не дает думать о том таком размытом, но светлом, будущем. Страх дает силы боли. Страх поглотил всю меня, все мои чувства, все мои мысли. А если это снова повториться? А если снова придется бежать? Я не хочу! Я больше не могу! Я лучше умру, но я больше не буду бежать. Я устала. Но страх гонит. Память пытается вернуть меня. А я разрываюсь на части. Я начинаю заполнять собой пустоту комнаты. Я заливаю ее страхом и болью. На окна клею счастливые воспоминания и они, словно витражи, пропускаю свет, создают в помещении иллюзорный мир. Но воздух такой старый, с привкусом плесени и оттенком сырости.